Нам необходимы изменения в культуре содержания заключённых,
особенно несовершеннолетних.
Штат Нью-Йорк — один из двух штатов в США,
где арестовывают и судят 16 и 17-летних подростков как взрослых.
Эта культура насилия поглощает подростков,
и они оказываются во враждебной среде,
а сотрудники исправительных учреждений закрывают глаза на то, что происходит.
Подросткам остаётся мало шансов сделать что-то,
чтобы развить свои способности, вернуться к нормальной жизни.
Пока мы не поднимем возраст уголовной ответственности до 18 лет,
нужно пытаться изменить жизнь этих подростков.
Знаю это по собственному опыту.
Ещё до того, как мне исполнилось 18,
я провел около 400 дней в тюрьме на острове Рикерс
и вдобавок
почти 300 дней в одиночной камере.
И вот что я вам скажу:
весь день кричать изо всех сил у двери камеры
или весь день изо всех сил кричать из окна —
очень изнурительно.
Так как там не так много, чем можно заняться,
ты начинаешь метаться по камере,
говорить сам с собой,
мысли выходят из-под контроля
и становятся твоими злейшими врагами.
Предполагаемая цель заключения — реабилитировать людей,
а не сделать их ещё более озлобленными,
отчаявшимися и загнанными в угол.
Поскольку для этих подростков не предусмотрена программа реабилитации,
они возвращаются в общество ни с чем.
В общем-то, ничто не удерживает их от совершения повторного преступления.
Но всё начинается с сотрудников тюрем.
Обычно люди думают об этих сотрудниках
как о хороших парнях,
а о заключённых — как о плохих,
ну или наоборот.
Но на самом деле всё не так просто.
Понимаете, эти сотрудники — обычные, нормальные люди.
Они происходят из той же среды, как и те, кого они «обслуживают».
Они просто нормальные люди.
Они не роботы, и в них нет ничего особенного.
Они делают всё то же, что и другие представители общества.
Сотрудники-мужчины хотят общаться и флиртовать с сотрудницами.
Порой ведут себя друг с другом как школьники.
Разводят интриги.
А сотрудницы любят посплетничать.
Я провёл много времени со многими сотрудниками таких учреждений
и хочу рассказать об одном из них, по имени Монро.
Однажды он затащил меня в пролёт между дверьми «А» и «В»,
которые разделяют северную и южную части жилого блока.
Всё из-за того, что я подрался
с подростком в моей части блока,
и он посчитал, что раз женщина-сотрудник работала на этаже,
то я нарушил правила во время его смены.
Он ударил меня в грудь.
Он как будто выбил почву из-под ног.
Я не был импульсивным. И не ответил сразу,
так как знал, что это их территория.
В любом случае я бы остался в проигрыше.
Его подмога подоспела бы незамедлительно, ему стоило только подать сигнал.
Я просто посмотрел ему в глаза,
и, думаю, он увидел в них горящую злобу и отчаяние,
и он сказал мне:
«С таким взглядом у тебя будет много проблем,
потому что ты смотришь так, будто хочешь драться».
Он стал снимать ремень униформы,
снял рубашку и значок
и предложил: «Можем подраться».
Я спросил: «Собираешься замять?»
«Замять» — термин, часто используемый в этой тюрьме,
означающий, что ты ничего никому не сообщишь
и что ты не собираешься об этом докладывать.
Он ответил: «Ага, собираюсь. А ты?»
Я даже не ответил.
Просто ударил его по лицу,
и мы начали драться прямо там.
К концу драки он ударил меня о стену
и, продолжая бороться со мной, спросил: «Ты как?»
Как будто это он брал верх,
но я то знал, что это я беру верх.
Поэтому я дерзко ответил ему:
«Хорошо, а ты?»
Он ответил: «Ага, хорошо, хорошо».
Мы перестали драться, он пожал мне руку, выразил своё уважение,
дал мне сигарету и отправил восвояси.
Хотите — верьте, хотите — нет, но в Рикерс есть такие вот сотрудники,
которые будут драться один на один с заключённым.
Они считают, что понимают,
думают, что они на одном уровне с подростками.
Так как это обычный способ улаживания конфликтов,
то им можно воспользоваться.
Вы расходитесь, сохранив лицо: ты и он, как настоящие мужчины,
и всё.
Некоторые сотрудники чувствуют, будто они сидят вместе с тобой.
Именно поэтому у них такой образ мыслей и поведение,
и они живут по этому принципу.
В некоторых случаях мы в одинаковом положении с сотрудниками.
Однако учреждения должны предоставлять этим сотрудникам тюремной охраны
надлежащую подготовку, чтобы они знали, как обращаться с подростками,
и тренинги, чтобы они умели
сохранять психическое здоровье подростков.
Эти сотрудники играют огромную роль в становлении личности молодых людей
во время их нахождения в тюрьме.
Так почему бы не наставлять этих молодых людей в тюрьме?
Почему бы не послужить примером, дав толчок к изменениям,
чтобы, вернувшись в общество,
подростки смогли делать что-то конструктивное?
Вторая по важности вещь — улучшить реабилитационные программы.
Когда я был в Рикерс, самым суровым наказанием была одиночная камера.
Одиночное заключение было изначально создано,
чтобы сломить человека психически, физически и эмоционально.
Вот для чего оно было создано.
Недавно Генеральный прокурор США выпустил доклад о том,
что они собираются запретить одиночное заключение
в штате Нью-Йорк для несовершеннолетних.
Единственное, что спасло меня от безумия в одиночной камере, — это чтение.
Я старался как можно больше развиваться.
Читал всё, что мне попадалось в руки.
Кроме того, я писал музыку и короткие рассказы.
Думаю, что одна из полезных для подростков программ —
это арт-терапия
для тех, кто любит и умеет рисовать.
А как насчёт тех, кто музыкально одарён?
Почему бы не создать для них музыкальную программу, которая бы учила их
писать и исполнять музыку?
Просто мысль.
Когда подростков привозят в Рикерс,
их селят в здании «C74, RNDC».
Оно получило ещё одно название — «школа гладиаторов»,
из-за того, что там полно подростков, выросших на улице,
думающих, что они круты и опасны.
Окружённые такими же подростками
из всех пяти районов Нью-Йорка, все считают себя крутыми и опасными.
И вот кучка молодых джентльменов выпячивают грудь,
думая: «Я должен доказать, что я такой же крутой, как и ты».
Или: «Я круче, чем ты, ты и ты».
Но, честно говоря,
такая культура очень опасна и вредит подросткам.
Необходимо помочь сотрудникам и подросткам понять,
что им не обязательно вести такой же образ жизни,
какой они вели на улице, что они в состоянии что-то изменить.
Печально, но в тюрьме я слышал,
как ребята говорили о своём освобождении и о том,
какие преступления они собираются совершить,
когда они снова окажутся на улице.
Разговоры звучали примерно так:
«Когда я выберусь, у моего братана есть такие-то связи
для того-то и того-то»,
или: «У одного чувака есть связи, чтоб купить подешевле.
Давайте обменяемся информацией»,
и: «Когда мы выберемся, город о нас ещё услышит».
Я слушал эти разговоры и думал:
«Ого, эти парни реально думают вернуться на улицу
и снова совершать преступления».
Я даже придумал название этому:
схема «Вернись-в-тюрьму-быстро»,
ведь, по правде, как долго это может продлиться?
Может, за эти дела положена пенсия?
Скажем, небольшая? 401 (k)? Или 403 (b)?
А медицинская страховка? Услуги стоматолога включены?
(Смех)
Побывав в тюрьме,
скажу вот что:
там я встретился с одними из самых умных, замечательных
и талантливых людей в своей жизни.
Я видел людей, делавших красивейшие рамки для фотографий
из простых пачек от чипсов.
Некоторые делали из бесплатного мыла
прекрасные скульптуры,
которым позавидовал бы сам Микеланджело.
Когда мне был 21 год, я сидел в тюрьме особо строгого режима
«Коррекционный комплекс Элмиры».
Однажды я вышел из спортзала
и увидел знакомого пожилого мужчину, стоящего посредине двора,
просто смотрящего в небо.
Заметьте, этот человек отбывал 33-летнее наказание,
из которого уже отсидел 20 лет.
Я подошёл к нему и спросил:
«О.Г., что ты тут делаешь, всё нормально?»
Он посмотрел на меня и ответил: «Да, всё хорошо, парень».
«Так что ты там высматриваешь в небе, чувак?
Что там такого?»
Он изрёк: «А ты сам посмотри и скажи, что ты видишь».
«Облака». (Смех)
Он сказал: «Хорошо, что ещё ты видишь?»
В это время как раз пролетал самолёт.
Я ответил: «Ну хорошо. Я вижу самолёт».
Он: «Вот именно, а кто в самолёте?» Я: «Люди».
«Вот именно. А сейчас скажи, куда летит этот самолёт с людьми?»
«Я не знаю. А ты?
Дай знать, если в курсе. А потом скажи номера лотерейных билетов».
Тогда он ответил: «Мысли шире, юнец.
Этот самолёт с людьми сейчас куда-то летит,
а мы застряли здесь.
Картина такова:
самолёт с людьми куда-то летит,
а жизнь проходит мимо нас, заключённых в эти стены, застрявших здесь».
И с этого самого дня
я понял, что мне нужно всё исправить.
Я всегда был хорошим, умным ребёнком.
Некоторые говорили, что я был умён не по годам.
Я мечтал стать архитектором или археологом.
Сейчас я работаю в Fortune Society.
Это реабилитационная программа.
Я имею дело с людьми, у которых велик риск рецидивизма.
Я выявляю, в каких программах они нуждаются,
чтобы выйдя из тюрьмы,
они снова смогли стать частью общества.
Если бы я встретился с 15-летним собой,
я бы серьёзно поговорил с ним,
сказав вот что: «Слушай, это я. Я — это ты.
Это мы. Мы — одно целое.
Я знаю обо всём, что ты собираешься сделать,
до того как ты совершишь это, потому что я уже сделал это»,
и я посоветую ему не водить компанию с X, Y или Z.
Скажу, чтобы он не появлялся в таком-то месте.
Я скажу ему: «Учись, парень,
потому что это то, что тебе нужно,
потому что именно образование поможет достичь чего-то в жизни».
Именно это послание мы должны распространять среди
юношей и девушек.
Не следует обращаться с ними как со взрослыми, допуская их в среду насилия,
из которой почти невозможно выбраться.
Спасибо.
(Аплодисменты)