Я усвоил некоторые самые важные жизненные уроки,
полученные у наркодилеров,
и гангстеров,
и проституток,
а одна из самых глубоких теологических бесед
у меня была не в священных залах церкви,
а на углу улицы
в пятницу, в час ночи.
Это немного необычно, учитывая, что я баптистский священник,
воспитанник семинарии и пастор в церкви более 20 лет,
но это так.
Это произошло, когда я участвовал
в программе общественной безопасности по снижению уровня преступности,
которая помогла сократить число тяжких преступлений на 79%
в одном крупном городе за период примерно в 8 лет.
Но я не хотел быть
частью чьей-то программы по сокращению преступности.
Мне было 25, я только начал служить в церкви.
Если бы вы спросили, какие у меня были амбиции,
я бы ответил, что хотел быть пастором мегацеркви.
Я хотел церковь с 15 000—20 000 прихожан.
Я хотел читать проповеди на телевидении.
Я хотел иметь свою линию одежды.
(Смех)
Хотел быть провайдером междугородной телефонной связи.
Всё на свете я хотел.
(Смех)
Примерно спустя год моего пасторства
число прихожан увеличилось на 20 человек.
До планов с мегацерковью ещё было идти и идти.
Но серьёзно, если бы вы спросили: «Какие у тебя амбиции?» —
я бы ответил: «Просто быть хорошим пастором,
иметь возможность быть с людьми во всех жизненных перипетиях,
проповедовать то, что наполняет значением каждый день моих прихожан,
и, в афро-американской традиции,
иметь возможность представлять общество, которому я служу».
Но кое-что ещё просиходило в моём городе
и его пригородах
и в большинстве городских агломераций США:
стал стремительно расти уровень убийств.
Молодые люди убивали друг друга
по причинам, которые я считал пустяковыми,
например, кого-то толкнули в школьном коридоре,
а затем после школы человека застрелили.
Кто-то надел футболку неправильного цвета
не в то время и не в том месте.
Необходимо было что-то предпринять.
Дошло до того, что это стало менять характер города.
Приходишь в какой-нибудь жилой квартал,
например, как тот, что был ниже по улице от моей церкви,
заходишь туда, а он выглядит словно город-призрак,
потому что родители не позволяют своим детям играть на улице
даже летом из-за риска физического насилия.
Каждую ночь в окрестностях были слышны,
как казалось с непривычки, фейверки,
но это была стрельба.
И это слышишь почти каждую ночь, когда готовишь ужин,
рассказываешь ребёнку сказку на ночь или просто смотришь телевизор.
В любой неотложке любой больницы
видишь лежащих на каталках
молодых тёмнокожих и латиноамериканских мужчин, умирающих от пулевых ранений.
Я организовывал похороны,
но не почтенных матриархов и патриархов, проживших долгую жизнь
и о которых есть что рассказать.
Я организовывал похороны для 18-летних,
17-летних
и 16-летних,
и я стоял в церкви или в похоронном бюро,
изо всех сил пытаясь сказать хоть слово,
что окажет какое-нибудь значимое воздействие.
В то время как мои коллеги строили кафедральные соборы, прекрасные и высокие,
покупали недвижимость за городом
и перевозили туда же свои общины,
чтобы те могли создавать или воссоздавать свой град Божий,
социальные структуры в гетто
прогибались под весом насилия.
Поэтому я остался, ведь кто-то должен был с этим что-то сделать.
Я взглянул на то, что имел, и с тем и начал.
Я стал проповедовать осуждение насилия в сообществе.
Я обратил внимание на программы в моей церкви
и начал создавать программы для молодёжи из группы риска —
тех, кто был близок к насилию.
Я даже попытался быть новатором в своих проповедях.
Вы все слышали о рэпе, не так ли?
Рэп?
Однажды я даже пытался читать проповедь в стиле рэп.
Не сработало, но я хотя бы попробовал.
Никогда не забуду парня, который подошёл ко мне после этой проповеди.
Он подождал, когда все уйдут, и сказал:
«Святой отец, рэперская прововедь?» Я ответил: «Ага, как тебе?»
Он сказал: «Больше так не делайте, ваше преподобие».
(Смех)
Но я проповедовал и создал эти программы,
и думал, может, если мои коллеги сделали бы то же самое,
то были бы изменения.
Но насилие просто вышло из-под контроля,
и люди, не принимавшие участие в насилии, оказывались застрелены и убиты:
кто-то на пути в ларёк, чтобы купить пачку сигарет,
или кто-то, сидевший на остановке и ждавший автобус,
или дети, играющие в парке,
не обращающие внимания на насилие на другой стороне парка,
но оно пришло и настигло их.
Всё вышло из-под контроля,
я не знал что делать,
и тогда произошло нечто, что всё для меня изменило.
Это был мальчик по имени Джесси Макки,
шедший домой со своим другом Ригоберто Кэррионом
в жилой район вниз по улице от моей церкви.
Они столкнулись с группой молодых парней из банды в Дорчестере
и были убиты.
Но Джесси убежал оттуда, смертельно раненный,
он побежал по направлению к моей церкви
и умер в 100–130 метрах от неё.
Если бы он добрался до церкви, это бы ничего не изменило,
потому что свет был выключен, внутри никого не было.
И я принял это как знак.
Когда поймали некоторых из тех, кто сотворил то деяние,
к моему удивлению, они были примерно моего возраста,
но пропасть между нами была огромна.
Мы словно были из двух разных миров.
Обдумав всё это
и посмотрев на то, что происходило,
я внезапно понял, что внутри меня возник парадокс.
Он заключался вот в чём: во всех моих проповедях,
порицающих насилие,
я также говорил о построении сообщества,
но внезапно я осознал,
что существовал определённый сегмент населения,
который я не включал в своё определение общества.
И вот в чём парадокс:
если я действительно хотел сообщество, о котором проповедовал,
мне нужно было обратиться к тем
и охватить ту группу, которую я убрал из своего определения.
Это не значило создавать программы
для привлечения тех, кто был на грани совершения преступления,
это означало обратиться к тем и принять тех, кто совершал акты насилия, —
гангстеров и наркодилеров.
Как только я пришёл к осознанию этого, тут же возник вопрос.
Почему я?
Разве это не дело правоохранительных органов?
Ведь для этого и существует полиция, верно?
Как только возник вопрос «Почему я?», быстро пришёл и ответ.
Почему я? Потому что я единственный, кто не спит ночей, думая об этом.
Я единственный гляжу вокруг, твердя, что кто-то должен с этим что-то сделать,
и я начинаю понимать, что этот кто-то — я.
Не с этого ли начинаются движения активистов?
Они не начинаются с огромного съезда людей, которые собираются вместе
и сходятся во мнении по какому-то вопросу.
Они начинаются с пары человек или, может, только с одного.
В этом случае оно начиналось с меня.
Я решил понять культуру жестокости,
в которой жили эти парни, совершавшие преступления,
и я стал волонтёром в средней школе.
Где-то через две недели волонтёрства в школе
я понял, что молодёжь, которую я пытался постичь,
в школу не ходит.
Я начал ходить по району,
и не нужно было быть учёным, чтобы понять,
что в течение дня они не высовывались.
Поэтому я начал ходить по улицам ночью, поздно ночью,
заходя в парки, где они были,
строя отношения, которые были необходимы.
В Бостоне случилась трагедия, собравшая вместе ряд священников.
Несколько из нас осознали,
что придётся выйти из четырёх стен нашего святилища
и встретить молодёжь там, где они находились,
а не пытаться понять, как заставить их прийти в церковь.
Мы решили ходить по району вместе.
Мы собирались все вместе
в одном из самых опасных округов города
в ночь пятницы и в ночь субботы
в 10 часов вечера,
и мы были на улице до 2-х или 3-х часов утра.
Мне верится, мы были аномалией, когда только начали это делать.
Мы не были наркодилерами.
Мы не были клиентами наркодилеров.
Мы не были полицией. У некоторых из нас были воротнички.
Это, возможно, было странно.
Но через какое-то время они начали с нами разговаривать,
и мы поняли,
что пока мы ходили по улице, они следили за нами,
они хотели убедиться в паре вещей:
во-первых, что мы собирались быть последовательными в своём поведении,
что мы так и будем возвращаться;
а во-вторых, они хотели убедиться,
что мы не пытались их использовать.
Ведь бывают же такие парни, которые говорят:
«Мы собираемся вернуть наши улицы», —
но у них как будто всегда была с собой телевизионная камера
или репортёр,
и они улучшают свою репутацию
в ущерб тем, кто на улицах.
Когда они увидели, что ничего такого у нас нет,
они решили поговорить с нами.
Затем мы сделали нечто удивительное для проповедников.
Мы решили послушать, а не проповедовать.
Давайте, поаплодируйте.
(Смех) (Аплодисменты)
Ладно, хватит, вы сейчас тратите моё время. (Смех)
Но это было удивительно.
Мы им сказали: «Мы не знаем свои собственные общины после 9 вечера,
между 9 вечера и 5 утра,
но вы-то знаете.
Вы эксперты в этой сфере, знатоки этого периода времени.
Поговорите с нами. Научите нас.
Помогите нам увидеть то, что мы не видим.
Помогите нам понять то, чего мы не понимаем».
И все они были счастливы это сделать.
Так мы получили представление о том, какова была жизнь на улицах, —
абсолютно не такая, как показывают в новостях в 11 часов,
разительно отличается от показываемого популярными СМИ и даже социальными сетями.
По мере нашего разговора с ними,
ряд мифов о них рассеялся.
Одним из крупнейших мифов было то, что эти дети холодны, бессердечны
и необычайно храбры в своей жестокости.
То, что мы узнали, было полной противоположностью.
Большинство парней на улицах
просто пытаются там выжить.
Мы также обнаружили,
что некоторые из наиболее интеллектуальных и креативных,
великолепных и мудрых людей,
каких мы когда-либо встречали,
были на улицах, пытаясь выжить.
Кто-то из них называет это выживанием, но я называю их преодолевателями,
потому что когда ты в таких же условиях, как и они,
иметь возможность жить каждый день — это результат преодоления.
В итоге мы спросили у них:
«Как вы видите церковь,
как вы видите помощь этого учреждения в данной ситуации?»
Мы разработали план в диалоге с этой молодёжью.
Мы перестали смотреть на них как на проблему, требующую решения,
и мы начали смотреть на них как на партнёров, актив,
помощников в борьбе за сокращение насилия в обществе.
Представьте себе процесс разработки плана:
за одним столом у вас священник, за другим — героиновый дилер;
они обсуждают, как церковь может помочь целой общине.
Задачей «Boston Miracle» было сплочение людей.
У нас были и другие партнёры:
правоохранительные органы,
полицейские.
Не все из них,
так как всё ещё были и такие, кто хотел просто посадить всех за решётку.
Но были и другие полицейские,
почитавшие партнёрство с сообществом за честь,
видевшие свою собственную ответственность
в возможности работать как партнёры с лидерами сообщества и лидерами веры,
для того чтобы сократить уровень насилия в обществе.
То же самое с сотрудниками службы надзора,
судьями,
людьми на верхушке правоохранительной цепи,
потому что они, как и мы, осознали,
что арестами проблему никогда не разрешить,
что не будет конца искам,
и заполни хоть все тюрьмы,
проблема не уйдёт.
Я помог положить начало организации 20 лет назад,
организации, основанной на вере, чтобы справиться с этой проблемой.
Я ушёл оттуда примерно 4 года назад
и начал работать в разных городах на всей территории США,
19 в общей сложности.
Я обнаружил, что в этих городах
всегда были лидеры местных общин,
согнувшие спины и работающие не покладая рук,
позабывшие о собственных интересах
и знающие, что целое больше, чем сумма его частей.
Они собрались вместе и нашли способы работать с молодёжью с улиц.
Они знают, что решение — не в увеличении числа полицейских,
а в поиске активных людей в сообществе,
чтобы создать сильный общественный компонент
в вопросе сокращения насилия.
Сейчас в США существует движение
молодых людей, которыми я очень горжусь, работающих над структурными проблемами,
которые надо изменить, если мы хотим сделать общество лучше.
Но есть такая политическая уловка, попытка подавить насилие
в среде чернокожих с помощью жестокости и злоупотреблений полицейских.
Но это вымысел.
Всё взаимосвязано.
Когда думаешь о десятках неудачных жилищных законов
и о плохих образовательных структурах,
когда думаешь о постоянной безработице
и неполной занятости в обществе,
когда думаешь о плохом здравоохранении,
а затем к этому добавляешь наркотики
и мешки, полные оружия,
неудивительно, что видишь появление культуры насилия.
А ответ государства на всё это — больше полицейских
и больше подавления горячих точек.
Всё взаимосвязано.
Одна из удивительных вещей, которую мы способны осуществить, —
возможность показать ценность партнёрства:
общества, правоохранительных органов, частного сектора, города —
для того, чтобы уменьшить насилие.
Нужно ценить эту составляющую общества.
Я верю, что мы можем покончить с эрой насилия в наших городах.
Я верю, что это возможно и что люди делают это даже сейчас.
Но мне нужна ваша помощь.
Такое не может исходить от людей,
которые работают на износ.
Им нужна поддержка. Им нужна помощь.
Идите в свой город.
Найдите таких людей.
«Вам нужна помощь? Я помогу вам».
Найдите таких людей. Они здесь.
Соберите их вместе с правоохранительными органами, частным сектором и городом
с целью сокращения насилия,
но убедитесь, что этот компонент общества силён.
Ведь старая пословица Бурунди права:
«То, что делается для меня, но без меня, — это действие надо мной».
Благослови вас Господь. Спасибо.
(Аплодисменты)