Я рад быть здесь и говорить о ветеранах,
так как я служил в армии не потому,
что хотел пойти на войну.
Я служил не потому, что во мне была страсть
или потребность отправиться за границу и сражаться.
Откровенно говоря, я служил потому,
что колледж чертовски дорогой,
а с этим обещали помочь,
и служил в армии,
так как это было то, что я знал,
и в чём, как думал, мог преуспеть.
Я не из военной семьи.
Я не военный мальчишка.
Никто из моей семьи не становился военным,
и я впервые познакомился с военнослужащими
в возрасте 13 лет,
когда меня отправили в военную школу,
потому что мама угрожала мне
военной школой с восьми лет.
У меня были проблемы, когда я рос,
и мама всегда говорила что-то вроде:
«Если ты с этим не справишься,
я отправлю тебя в военную школу!»
Я смотрел на неё и говорил:
«Мам, я буду стараться».
Когда мне было девять,
она начала давать мне буклеты, чтобы показать, что не шутит,
а я думал:
«Хорошо, мам, я вижу ты серьёзна и буду стараться».
А когда мне было 10—11,
моё поведение становилось только хуже.
Я был на испытательном сроке по учёбе и поведению
ещё до того, как мне исполнилось 10,
а наручники на запястье я впервые ощутил
в 11 лет.
Когда мне было 13,
мама подошла и сказала:
«Я не могу больше это терпеть.
Я отправлю тебя в военную школу».
Я взглянул на неё и сказал: «Мам,
я вижу ты расстроена и буду стараться».
А она: «Едешь на следующей неделе».
Так я впервые получил
общее представление о военных,
потому что ей это казалось хорошей мыслью.
Я искренне с ней не согласился,
когда впервые появился там,
ведь за первые четыре дня
я убегал из этой школы пять раз.
Школу окружали большие чёрные ворота,
и каждый раз, когда все отворачивались,
я убегал через эти ворота.
Я основывался на их предложении
покинуть школу в любой момент, как захочется.
Я говорил: «Что ж, в таком случае,
я бы хотел уйти». (Смех)
Но это не работало.
И я продолжал убегать.
В итоге,
после пребывания там некоторое время
и по окончании первого года
в этой военной школе,
я осознал, что взрослею.
Я понял: то, что мне нравится в этой школе
и во всей этой структуре —
нечто, с чем мне ранее не приходилось сталкиваться:
факт того, что я, наконец, ощущал себя частью чего-то большего,
частью команды, что людям было важно
моё наличие там,
что лидерство не было пустым словом,
но настоящей, по сути, центральной частью
всего процесса.
И когда для меня наступило время
выпуститься из школы,
я стал думать о том, чем бы мне хотелось заниматься,
и как, вероятно, большинство студентов
не имел представления, что бы это было.
Я подумал о тех,
кого уважал и кем восхищался.
Я подумал о многих,
в частности, мужчинах в своей жизни,
с которых я брал пример.
Все они носили форму
Соединённых Штатов Америки,
потому для меня вопрос и ответ
стали весьма простыми.
Вопрос о том, кем я хотел быть
ответился сам собой:
«Думаю, военным».
К делу подключилась армия,
натренировала меня,
и когда я говорю, что пошёл в армию,
не потому что хотел принимать участие в войне,
правда такова: я вступил в 1996 году.
Не так уж много чего происходило.
Я никогда не был в опасности.
Когда я отправился к матери —
впервые я поступил на службу в 17 лет,
то есть мне необходимо было родительское разрешение
вступить в армию,
потому я доверил ей всю бумажную работу,
а она предположила, что это было нечто вроде военной школы.
Она думала: «Это помогло ему раньше,
так что я просто позволю ему там остаться», —
не догадываясь, что подписанные ей бумаги
были согласием на приём её сына в армию,
чтобы стать военным.
Я прошёл через весь процесс,
опять же, постоянно думая:
«Круто! Может, буду служить по выходным
или по две недели в году, поднатаскаюсь».
Пару лет спустя, после моего вступления,
после того, как мать подписала те документы,
весь мир изменился.
А после 9/11 вся подоплёка выбранной мной профессии
стала совершенно иной.
Я пошёл на службу не ради того, чтобы сражаться,
но так как теперь я был в рядах армии,
это было именно тем, что должно было произойти.
Я так много думал о тех солдатах,
коими мне, в конечном итоге, придётся руководить.
Помню, когда мы впервые, сразу после 9/11,
тремя неделями позже я был на самолёте, летящем за границу,
но не по военным делам и причинам.
Я летел за границу, потому что получил стипендию
на обучение там.
Я получил стипендию, чтобы поехать за границу,
учиться и жить там.
Я жил в Англии, и это было интересно.
Но в то же время те,
с кем я тренировался,
те солдаты, с которыми я прошёл всю подготовку
и готовился к участию в войне,
теперь отправлялись туда.
Они вскоре должны были очутиться
в тех местах,
которые подавляющее большинство
проходящих подготовку
не могли даже найти на карте.
Несколько лет я потратил для окончания аспирантуры.
Всё то время, что я провёл,
сидя в зданиях Оксфорда,
построенных сотни лет назад
ещё даже до того, как были основаны США.
И вот сижу я там, беседуя с преподавателями
о заказном убийстве эрцгерцога Фердинанда,
и как это повлияло на начало Первой Мировой,
а мой разум и сердце всё время
вместе с моими солдатами,
которые в тот момент набрасывали кевлары,
хватали свои защитные жилеты
и придумывали, как конкретно сменить позицию
или как почистить пулемёт
в темноте.
Такова была новая реальность.
К тому времени, как я выпустился и вернулся в своё подразделение,
и мы собирались развернуться в Афганистане,
в моей части были солдаты,
участвовавшие в своей второй или третьей компании,
когда я ещё не участвовал в своей первой.
Помню свою первую операцию.
Когда поступаешь на службу
и проходишь через боевые действия,
каждый смотрит на твоё плечо,
потому как там расположена нашивка с указанием боевой части.
Так что сразу же, как кого-то встречаешь,
жмёшь руку, и тут же
глаза смотрят на плечо,
ведь хочется знать, где человек служит,
в какой боевой части.
И я был единственным,
у кого на плече ничего не было,
и жгло всякий раз, когда кто-нибудь туда смотрел.
Но вот есть шанс поговорить со своими солдатами
и разузнать, почему они вступили в армию.
Я — потому как колледж был дорогой.
Многие из моих солдат поступили на службу по совсем иным причинам.
Из чувства долга.
Со злости,
потому что хотели что-то сделать.
Потому что их семья сказала,
что это важно.
Из желания своего рода мести.
По целому набору причин.
И вот мы все за границей
сражаемся в этих столкновениях.
Удивительно то, что я весьма наивно
стал прислушиваться к этой фразе,
которой никогда полностью не понимал,
ведь после 9/11 начинаешь слышать эту идею,
когда кто-то подходит и говорит:
«Благодарю за твою службу».
Я последовал примеру и то же самое
стал говорить своим солдатам.
Ещё до того, как участвовал в сражении.
Но я и не представлял что это значило.
Просто говорил, потому что звучало правильно,
как нечто, что следует сказать тем,
кто служит за границей.
«Благодарю за твою службу».
Но я даже не представлял себе контекста
или что это могло значить для тех,
кто это слышал.
Когда я впервые вернулся из Афганистана,
я считал, что если тебе удалось вернуться из столкновений,
то опасность позади.
Думал, что если ты покинул зону конфликта,
то, вроде как, можно стряхнуть пот
и сказать:
«Уф-ф-ф, рад, что выкрутился»,
не понимая, что для так многих людей
их война по возвращении домой
всё ещё продолжается.
Она продолжает происходить в сознании,
в воспоминаниях,
в испытываемых эмоциях.
Уж простите,
что нам не нравится быть среди большой толпы.
Простите, пожалуйста,
что мы проводим неделю там,
где 100-процентное соблюдение правил светомаскировки,
потому как не разрешено передвигаться с белыми огнями,
которые могут быть видны
за километры,
вместо них используют маленькие зелёные
или голубые огоньки,
не различимые издалека.
Простите, если так внезапно
после 100-процентной светомаскировки
мы через неделю оказываемся посреди Тайм-Сквер
и испытываем трудности с адаптацией.
Просим прощения,
что после воссоединения с семьёй,
живущей совсем без тебя,
теперь, когда ты дома, так не просто
вернуться к ощущению нормы,
ведь само понятие нормы для тебя изменилось.
Помню, когда вернулся, хотел общаться с людьми.
Хотел, чтобы люди спрашивали меня о происшедшем,
чтобы подходили и интересовались:
«Чем ты занимался?»,
подходили и спрашивали:
«Как это было? Какая была еда?
Какие впечатления? Как ты?»
Но единственный вопрос, который мне задавали:
«Ты кого-нибудь убил?»
И это от тех, кто был достаточно любопытен,
чтобы вообще что-то спросить.
Ведь порой у людей есть страх,
опасение, что если сказать что-то,
то можно обидеть
или что-то не то вызвать.
Потому в общем по умолчанию лучше ничего не говорить.
Загвоздка тут в том,
что тогда чувствуется, будто твоя служба
никем и не признана,
будто всем всё равно.
«Благодарю за твою службу» —
и живём дальше.
Мне хотелось лучше понять,
что скрывается за этим и почему
слов «Благодарю за твою службу» не достаточно.
Факт таков: у нас есть
2,6 миллиона ветеранов —
мужчин и женщин — войн в Ираке и Афганистане,
и они среди нас.
Иногда мы их знаем,
иногда нет,
но есть это чувство, общий опыт,
разделяемая связь,
когда мы знаем, что этот опыт
и эта глава нашей жизни,
хоть и закрыта,
ещё не окончена.
В контексте слов «Благодарю за твою службу»
люди меня спрашивают: «Что для тебя значат эти слова?»
Для меня «Благодарю за твою службу»
значит признание наших историй,
заинтересованность в том, кто мы,
понимание той силы,
которой так многие, с кем мы служим, обладают,
и того, почему эта служба так много значит.
«Благодарю за твою службу» — это признание факта,
что только наше возвращение домой
и снятие униформы
ещё не значит, что наша служба своей стране
теперь окончена.
Правда в том, что есть много чего ещё
предложить и отдать.
Когда я смотрю на людей,
как мой друг Тейлор Урруэла,
который потерял в Ираке ногу,
но имел 2 заветные мечты в жизни.
Одна — стать солдатом, другая — игроком в бейсбол.
Он теряет ногу в Ираке,
возвращается домой
и вместо того, чтобы решить,
что с потерей ноги второй мечте не сбыться,
он решает, что всё ещё хочет стать игроком в бейсбол,
и запускает вот группу, называемую VETSports,
что сейчас работает с ветеранами по всей стране
и использует спорт как способ восстановления.
Люди, вроде Тэмми Дакворт —
бывший пилот вертолёта,
для вождения которого
нужны две руки
и ноги для управления рулём.
Её вертолёт сбивают,
она пытается запустить вертушку,
но та не отвечает
на её инструкции и команды.
Она пытается безопасно посадить вертолёт,
но и этого не получается,
а причина тому:
машина не повинуется командам, поступающим от её ног,
так как их оторвало.
Она едва выживает.
Приходят медики и спасают ей жизнь,
и пока она дома восстанавливается,
она осознаёт: «Моя работа ещё не окончена».
И теперь она использует свой голос,
как женщина-конгрессмен из Иллинойса
для борьбы и защиты ряда случаев
по проблемам ветеранов.
Мы поступили на службу,
так как любим страну, которую представляем.
Мы поступили, потому что верим в идею
и верим в людей
справа и слева.
И всё, о чём мы просим, чтобы слова
«Благодарю за твою службу»
были бы не просто пустой фразой,
а искренним интересом
к тем, кто вышел вперёд,
просто потому,
что их попросили об этом
Для нас это верно не только сейчас,
не только во время военных операций,
но и много после того, как последний бронетранспортёр скрылся
и был сделан последний выстрел.
Это люди, с которыми я служил,
и они — те, кого я почитаю.
Так что благодарю за вашу службу.
(Аплодисменты)